Черта горизонта

Азольский наделяет героев подробной биографией и убедительно мотивирует избранную именно для этого человека роль в сюжете. Иное дело, что такой расклад просуществует недолго, этот писатель всегда выстраивает схему, чтобы ее разрушить, обессмыслить. Возникнет некто "третий", появится женщина, вмешается Рок... И если жизнь - театр, то у Азольского это театр абсурда. Года два назад критика начала говорить об исчерпанности его приема и самоповторах. Азольский упрямо следовал избранному пути. И оказался прав: новая повесть не просто "хорошо сделана", в ней появилась подлинность боли. В этом же номере - окончание ретро-романа Елены Гиляровой "Учитель с царским именем". Не стилизация и не игра в историю, не Акунин и Юзефович (беру знаковые для нынешнего состояния жанра имена) ее ряд. Здесь стоит говорить о традиции отечественного исторического романа и если и называть какие-то "опознавательные" имена и книги, то, скорее, Валентина Катаева - "Белеет парус одинокий" - и Юрия Давыдова с его "допоэтической" прозой. "Обычный человек" как действующее лицо истории. (События романа относятся к 1907 году, главный герой - сорокалетний сельский учитель, игрою случая втянутый в отношения с бомбистами.) Опыт сохранения в себе личности, всегда насущный. Из ближайших по времени аналогов - "Ложится мгла на старые ступени" А.Чудакова. Но если чудаковский текст распадался, расслаивался на прозу художественную и мемуарную, у Гиляровой - чисто, тонко выдержанный жанр. Плюс яркие характеры, естественная интонация и точный слог. Стоит отметить документальное повествование Ефима Бершина "Дикое поле. Приднестровский разлом", посвященное событиям в одной из постсоветских "горячих точек". Взгляд на конфликт с позиции приднестровской. Но что важно помнить, читая эту страстную и страшную вещь, и что явственно звучит "за кадром" - никакие споры политиков не стоят того, чтобы люди расплачивались за них жизнью. Номер "Октября" открывает "Стрела Голявкина" - журнальный вариант книги, написанной женой художника Людмилой Бубновой. "Мне обидно, что он недооценен. Я видела: среди множества писателей он чуть не единственный имеет в литературе свой неповторимый стиль. Разве такое не ценно?" Справедливости ради замечу: не менее неповторимый, чем у Голявкина, стиль имели и другие - "неглавные" - герои этой книги: Юрий Казаков, скажем, или Виктор Конецкий. Но если и идет в этой книге разговор о стиле, то уж вовсе не письма, а жизни. Из мозаики воспоминаний проступает образ творческого человека, придушенного советской действительностью. Событие номера - рассказ Марины Вишневецкой "Опыт принадлежания". Мать рассказывает восьмилетнему сыну историю семьи: Минское гетто, газовые камеры. Ночью она просыпается от его крика: "Сегодня мне кажется: я этого и хотела - твоего крика во сне. И сделала все, чтобы он был. Потому что чувство национальной принадлежности (еврейской по крайней мере) только так и может начаться". Это признание из письма сыну, написанного "впрок", "на зрелость". Вишневецкая говорит об опыте души, принявшей в себя трагедию народа, одинаково важном сегодня для евреев, русских или чеченцев. "Когда ужас все время у тебя за спиной, все-таки следует обернуться. И посмотреть ему в глаза,"- это опыт мужества - мужества жить, "опыт принадлежания" к людям, а не к нелюдям. Каждый раздел октябрьского номера "Нового мира" выстраивают известные имена. Александр Кушнер: "Уходя - уходи, - это веку/ Было сказано, как человеку:/ Слишком сумрачен был и тяжел./ В нишу. В справочник. В библиотеку./ Потоптался чуть-чуть - и ушел". Борис Екимов с новыми рассказами. Евгений Рейн - с повествованием "Призрак среди руин" - об учителях школьных и в литературе (об Ахматовой, конечно), о друзьях (и о Бродском, конечно) и много еще о ком. Интересно и важно, что все эти имена возникают, как бы подчиняясь ходу жизни. Владимир Новиков, "Алексия: десять лет спустя" - критик вновь возвращается к разговору об "утрате способности читать и понимать прочитанное" самими литераторами - ситуация, опасная для здоровья литературы. Литература, книги - второй план, фон, основа, на которой будет выткан узор нового романа Ирины Полянской "Горизонт событий" (№9-10). (Как в "Прохождении тени" - музыка, а в "Читающей воде" - кино.) Слово "горизонт" в названии -- ключевое. Не случайно, пока читаешь, из головы нейдет "Черта горизонта" Марии Петровых: "Вот так и бывает: живешь- не живешь,/ а годы уходят, друзья умирают,/ И вдруг убедишься, что мир непохож/ На прежний, и сердце твое догорает". Роман о том, как ревется связь времен. Не только в сознании главной героини, несчастной учительницы истории, узнавшей о гибели сына, но и связь между недавним прошлым России и ее настощим. И здесь-то как раз и важна метафора литературы, ее виртуальная реальность: "мир, сведенный к книжным полкам", книги, как "баррикады, отгораживающие от мира", - это вчера и книжные лотки, пестрящие "отражением киллеров, зачищающих огромную территорию читателей", - сегодня. "Черта горизонта в тумане пропала". В "Знамени", как водится, целая книга стихов - на сей раз это поэма Беллы Ахмадулиной "Пациент". И еще несколько книг и фрагментов книг прозаических . Посмертная публикация рассказов Анатолия Гребнева из цикла "Венок сюжетов". Дебютная публикация Евгения Бестужина "Письма без конвертов": книга - так определяет жанр автор - "задумана как сочетание некоторых идей с несколькими стилями". У Асара Эппеля, "Три повествования" которого предлагает читателям "Знамя", для подобных экзерсисов есть иная площадка - переводы. У Эппеля же прозаика как раз свой, узнаваемый голос, а у жителей его травяных улиц - собственный, "аутентичный" язык. Вернейший признак настоящей литературы. В прозе (правда, non fiction) пробует - и успешно - силы критик Наталья Иванова. Продолжается публикация "рабочих тетрадей" Александра Твардовского. В этой подаче - "новомирские" записи 2-й половины 67-го года: "...Должен ли я, могу ли дальше оставлять свою подпись под этим изданием, которое неминуемо обречено на сокращенное дыхание?" В традициях "новомирской" критики написана статья Сергея Чупринина "После драки", посвященная истории возведения прохановского "Господина Гексогена" в национальные бестселлеры. О роли литературной тусовки, сделавшей это, и общественной атмосфере, позволившей это сделать.