Черт попутал

"Знаешь, "Вальпургиеву ночь" вырезали! А там, говорят, было та-акое!" - Подлетел ко мне в первом же антракте знакомый журналист. Вот мы и получили первый скандал театрального сезона - "Фауста" в Московском театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Что было та-акого Спектакль возник в рамках франко-российского культурного обмена: гости поставят "Фауста" в Москве, москвичи - "Золотого петушка" в Нанте. И вот в театре на Пушкинской репетируют Франсуаза Террон и Филипп Годфруа, переносят действие с родины Гете на родину Гуно, предлагают шокирующие мизансцены, нервничают, убеждают - побеждают. Спектакль авторский: импульсивная рыже-черная Франсуаза и хрупкий седобородый Филипп придумали радикальную концепцию, оформление и костюмы. Четырехактное действо завершалось около полуночи. В нем показывали кино, а балет "Вальпургиевой ночи" заменили на пантомимическое "пип-шоу" - дьявол демонстрировал своим жертвам глубину падения человечества. Я видел генеральную репетицию перед премьерой. И был первым и последним газетчиком, кто все это углядел в полном объеме, как задумано. В 4-м акте исцарапанная кинохроника напоминала об ужасах фашизма, бульдозеры сталкивали в яму горы трупов, мадонна ХХ века, уже глядя в глаза смерти, закрывала ладонью грудь - это был скорбный итог всех войн и "чистилище". Под музыку "Вальпургиевой ночи" в металлической клетке "ада" изгилялись клоуны, упражнялись с тряпичными куклами, сладострастно их вешали. Великовозрастные пионеры в шортиках делали раз-два, феллиниевские буффы в надувных шароварах хлестали друг друга плеткой. По идее пип-шоу было соленым, но вышло пресным, неумелым и скучным. Спектакль провисал, терял стиль и драматизм, к накаленному финалу выходил с трудом. К премьере дирекция своей волей пип-шоу сняла. Обиженные постановщики на спектакль не пришли, представители французского посольства в знак солидарности тоже. В Нант полетела депеша о разгуле цензуры в России. Бомонд на премьере гадал, что было. Да то и было, что я описал. Но все увидели, что осталось. Что осталось Как никакая другая опера, "Фауст" оброс штампами и не сулит сюрпризов. Благостный старец обращался в пылкого юношу, эпикуреец Мефистофель с пером в шляпе учил искусству флирта, брошенная Маргарита нежно страдала. От всего этого режиссеры отказались. Выстроили жесткий спектакль о растлевающей силе соблазна, введя в число главных соблазнов человечества войну. Война. На фронт с оперной сцены уходят в каждом втором спектакле, чтобы через антракт под патриотические хоры вернуться с победой: война рождает героев. В новом спектакле карабины выезжают на сцену на ярмарочном "колесе обозрения", их раздает веселый дьявол. Победный марш 3-го акта предварит немая патетика скорбных фигур овдовевших женщин, бродящих меж могильных крестов; грудастая Свобода на баррикадах взберется на верещагинский холм из черепов. Холм аляповат, но безмолвная сцена с вдовами фантастически музыкальна, словно Гуно ее прописал в партитуре - она стала контрапунктом к маршевому ликованию. Война рождает смерть. На заднике кровавая размашистая надпись amort - французские слова "любовь" и "смерть" сплелись, неся в себе еще одно принципиальное понятие - расслабления и распада. Распад. Сказка о проказливом дьяволе отброшена. Мефистофель играет на человеческих слабостях, и в них - его всесилие. Он, по спектаклю, лидер любой компании и для людей заменил Бога, глумливо занял его место на кресте; Разрушителю, а не Создателю, поклоняются толпы. На премьере Мефистофеля пел Роман Улыбин, жутковато похожий на Константина Эрнста - но этого не имели в виду авторы. Он точно выполнял заданный рисунок роли, вызывая оторопь зала сладострастным поглаживанием промежностей. На втором спектакле пел Дмитрий Степанович, все это лишь намечая, - и оказался выразительней и страшней, ибо этот Мефистофель был победительно молод и полон сил, он работал вполноги, как балетный гений на репетиции, и мощь его казалась беспредельной. Герои сами шли в объятия Сатаны и обмякали, будто из них вынимали позвоночник, - их можно было размазать по стенке. И драма Маргариты читалась иначе: она всего лишь полюбила, но тоже оказалась в бездне, потому что зло как вирус, и святую воду обратит в слизь. Ключевой эпизод в церкви: место Христа на распятии займет Сатана, и это ему, о том не ведая, молится теперь Маргарита. Люди по ходу дела словно лишаются скелета и погибают, уподобившись тряпичным куклам на веревочке. На премьере Маргаритой была блистательная Ольга Гурякова - опытная актриса, она отважно осуществляла предложенные мизансцены. На втором спектакле была Ирина Аркадьева, по фактуре более хрупкая. Она инстинктивно чуть микшировала все, через что не могла переступить органически. И за эту Маргариту было страшнее. Спектакль оказался силен внутренним сопротивлением актеров, для которых происходящее стало испытанием всех нравственных установок - словно скелет вынимали из них самих. На поклон они выходят измученные. Трагедия Фауста стала их личной. Музыка. Концепция концепцией, а опера - в первую очередь пение. Оба актерских состава достойны друг друга, оба нужно слушать. Молодых звезд театра - Ахмеда Агади (Фауст) и Ольгу Гурякову (Маргарита) уверенно догоняют еще более молодые Август Аронов и Ирина Аркадьева. Мефистофель у Дмитрия Степановича - событие чрезвычайное: сильный молодой бас, звенящий металлом в верхах, а в низах заставляющий вибрировать кресла в зале, невольно заставляет думать о втором пришествии Шаляпина. Певец уже доказал свои возможности в "Моисее" и "Обручении в монастыре", с Мефистофелем он вошел в ряд легендарных басов. Хор был неповоротлив на репетициях, но к премьерам собрался и стал хорош, почти виртуозен. Приглашенный дирижер Самуил Фридман предпочитает аскетически сдержанное, "матовое" звучание, что эффектно контрастирует с острыми сонорными звучаниями французской речи (перевод дан титрами). В вокальном отношении театр на Пушкинской сегодня, вероятно, сильнейший в Москве: его руководителям удалось собрать труппу молодую и состоящую из индивидуальностей, актерски гибкую и красивую внешне - здесь есть кого слушать и кем любоваться. Заочное мерси Постановщикам в этом смысле повезло: не каждый европейский театр предложит им подобные ресурсы. Повезло и театру: он получил спектакль спорный, но стилистически актуальный, который к вечной теме души приходит с позиций европейского рационализма. В нем все, от идеологии до костюмов, пронизано глюками новых для нашего оперного мира культурных слоев - для них нет авторитетов и табу, но от пофигизма они уже очнулись, преисполнились отвращения к вчерашним божкам и задумались о Боге. Даже корявая сценография (наибольший прокол спектакля) несет в себе их эстетику: отрицая любое кредо вчера, сегодня они пытаются сформулировать свое. Поэтому Мефистофель сошел с рекламы садомазохистского салона и весь в модной коже, а Маргарита словно без кожи вовсе. Жаль, что нервные французы обиделись и необходимую помощь более опытных российских коллег восприняли как цензуру. Жаль, что они не пришли на премьеру и не видели своего триумфа, достигшего апогея в вечер второй. Тем же, кто ностальгирует о "Фаусте" лирическом, нежном и без единой травмы, можно напомнить: ни Гуно, ни тем более Гете такового не писали.