ВЕРХОМ НА ШТОРМЕ

Танжер. Последний осколок великой колониальной империи - все, что осталось Испании в наследство от конкистадоров. Сонный марокканский курорт - начало бесконечного пляжа с белым песком, тянущегося по побережью Атлантического океана на юг до Касабланки. Музыка приходила оттуда. Конгресс Соединенных Штатов распорядился почему-то именно там построить ретрансляционную станцию радио "Голос Америки" для вещания на Советский Союз. И мы слушали музыку. Музыку для внутреннего потребления - которую не ставили на школьных дискотеках. Обладание импортным кассетным магнитофоном автоматически делало человека музыкальным гуру микрорайона даже в центре Москвы. Никто не думал о его образе жизни и половину из произносимых Джимми Моррисоном текстов не понимал - наркотическая подоплека была неизвестна и чужда (даже если бы о ней знали, ситуации это не изменило бы). Понимание приходило постепенно, перемешиваясь в голове с русским роком, "Apocalipsys now", Булгаковым и воспитательными беседами старшего поколения о необходимости серьезно относиться к жизни. Помилуй, папа, это же очень серьезно. Что может быть серьезнее, чем The Doors и Pink Floyd? Это понял даже отец Моррисона, адмирал американского военного флота, герой и консерватор, проклявший непутевого сына и не встречавшийся с ним несколько лет, но до сих пор лично ухаживающий за его могилой в Париже. "Father?.. I want to kill you"... Незнание оказалось действенным. Музыка воспринималась как истина в последней инстанции вне зависимости от биографии исполнителя. Она создала целую социально-психологическую прослойку тех, кто ее слушал. И теперь мы стараемся держаться вместе, сбиваемся в стаи и кланы, потому что во внешнем мире все время что-то не так. Моррисон ненавидел то, что мы называем нашим обществом. И это был не хиппастый протест против потребления, на самом деле вызванный пресыщением и отсутствием экстрима в быту, а искренняя ненависть, переходящая в боль, понять которую человеку другой культуры и другого социума было просто невозможно. И потому на фундаменте, построенном Моррисоном для самого себя (создавалось впечатление, что сочинял и пел он не для публики, а лично себе), каждый создавал то, что сам хотел видеть, слышать и понимать. Персональный Моррисон. Личная музыка. Реальная жизнь подростков конца эпохи застоя. "Сan you give me sanctuary?/ I must find a place to hide..." А затем началась жизнь. Стали приходить деньги и уходить здоровье, тот самый экстрим, о котором мечтали мальчишками, стал общим местом биографии, время понеслось, как ошпаренная крыса по водопроводным трубам, старые возлюбленные превратились в жадных гетер, друзья - в завистников, а жизнь - в календарь, расписанный торопливым пером. Но гитара Джимми все еще где-то рядом гонит волну, гибнущую на камнях ударных Джона Дензмора. Клавиши Рэя Манзарека перебирают гальку, и ритм-гитара Робби Кригера кричит в сторону горизонта - туда, где только что исчез парус. Может быть, навсегда. Бабочки на шеях, сигареты в руках, пистолет под левым плечом, струны под кончиками пальцев - каждому свое. А с молоденькими девушками стало практически не о чем разговаривать. Ну право слово, не о правительственных же слухах или модной ныне расцветке дорогих галстуков? Усугубили ситуацию модные сейчас ремиксы. Они, девушки, действительно полагают теперь, что песню "We Will Rock You" написала группа Five, а не Фредди Меркьюри, а "We Are The Champions" - певец Робби Уильямс в качестве саундтрека к почти детскому фильму про псевдосредневековье. Какой такой Моррисон? Что он там такое пел? Шел бы ты отдыхать, папаша... И идем, печальные, благодаря бога, что Децлу еще не пришло в голову перепеть "The End". Это уж был бы точно апокалипсис. Приходим на работу, где говорим о шашлыках. Съезжаемся на шашлыки, где говорим о работе. И включаем, напившись дорогого виски, стереосистемы на полную мощность, и молчим, внутренне осознавая кризис среднего возраста. Типичные "папики".