ПИСЬМО МИНИСТРУ

Уважаемый Михаил Ефимович! Ваше предложение о встрече, честно говоря, не вызывает во мне особого энтузиазма. Я уверен, что Вам очень дорого Ваше время. Так же дорого оно и мне. По-видимому, Вы предлагаете встречу для того, чтобы узнать причины, побудившие меня подать заявление с просьбой о расторжении контракта. Постараюсь изложить Вам эти причины. Нищета и "свобода" Я пришел в Большой театр осенью 2000 года с открытым сердцем и с желанием сделать все, что в моих силах, дабы вернуть театру утерянную им репутацию. Я предполагал вывести его из дилетантской обывательской трясины на широкий путь мирового репертуара. Я находил невозможным отсутствие в репертуаре огромного количества шедевров и в ближайшем будущем собирался осуществить постановки опер Чайковского ("Чародейка") и Яначека ("Из мертвого дома"). "Отчитываясь" перед Вами в деятельности генерального художественного директора, хочу сказать, что, кроме постановки "Игрока", я пригласил в Большой театр замечательного балетмейстера Ю.Н. Григоровича, блестяще воплотившего свою версию "Лебединого озера". Мне удалось очистить афишу от стопроцентной музыкальной макулатуры (балет "Дочь фараона") и предупредить появление на сцене двухсотпроцентной макулатуры - балета Д. Араписа "Александр Македонский". Подготовка мировой премьеры оперы Прокофьева "Игрок" выявила катастрофическую неспособность Большого театра к решению подобного рода задач. Репетиционный план, принятый дирекцией Большого театра, был сорван во всех своих компонентах. Порой это производило впечатление откровенного саботажа. При определении составов исполнителей для участия в премьере "Игрока" генеральным директором г-ном А.Г. Иксановым был подписан ряд приказов, определяющих составы поименно. Но целый ряд артистов театра не захотели работать над предложенными партиями и отказались (!) выполнять приказы директора (Эйзен, Гужов, Магомедова, Кунаев и др.). Их действия остались безнаказанными, так как согласно тексту подписанного ими контракта с театром они не обязаны подчиняться никаким приказам - они обязаны лишь информировать администрацию о своих гастрольных или каких-либо иных намерениях. Так компенсируется нищенская оплата солистов оперы. Эта "свобода" - единственное, что удерживает певцов от ухода из Большого театра. Да еще в известной степени "марка" Большого, важная для получения заграничного ангажемента. Как ни прискорбно, сегодня лишь один театр в России - Мариинский - с финансовой точки зрения более или менее "благополучен", хотя это "благополучие" не идет ни в какое сравнение с условиями работы в западных театрах. Певцы Мариинского театра получают вознаграждение приблизительно в три раза большее, чем певцы Большого. Это "привилегированное" положение Мариинки во многом обусловлено, как известно, мощной поддержкой американо-кубинского мультимиллионера. В моем окружении нет таких господ, а поэтому артисты Большого театра могут себе позволить быть неуправляемыми. И их можно понять - они хотят есть... Карточная колода Вместо обещанного 1 января 2001 года партитуру оперы я получил к 10 марта, причем переполненную ошибками. Но изучение партитуры такой сложности требует не двух с половиной месяцев, а как минимум полугода. Четыре человека трудились днями и ночами над выявлением ошибок и внесением корректив в комплект оркестровых голосов, чтобы успеть к первой репетиции с оркестром. Деталь, но очень важная: на премьере оперы оркестровые партии не были сброшюрованы и лежали на пультах в виде "карточных колод", которые каждый миг могли развалиться, а спектакль, следовательно, остановиться. На сброшюровку не хватило времени... 17 мая, согласно плану, на сцене должны были быть установлены действующие, управляемые компьютерным способом элементы конструктивных декораций художника Д.Л. Боровского. Они были привезены к сроку, но не работали. Репетиции летели одна за другой. Мы с режиссером-постановщиком А.Б. Тителем бомбардировали генерального директора театра докладными записками (другого способа общения с ним мы были лишены: он ни разу не появился ни на одной репетиции - во всяком случае, я его не видел), но никакого ответа не получили. Я в общей сложности проработал в Большом театре 23 года, на моем счету 53 спектакля, но не припомню такой ситуации, чтобы в процессе постановки директор отсутствовал. Сотрудники постановочной части, режиссеры, художник-постановщик работали несколько ночей подряд, пытаясь наладить неисправные конструкции, которые заработали только за день до премьеры! Я приложил немало сил для выпуска к премьере буклета: пригласил известного музыковеда, специалиста по творчеству Прокофьева Н.П. Савкину, предоставил редкие иконографические материалы. К сожалению, ни я, ни Н.П. Савкина не были ознакомлены с макетом буклета, который вышел в день премьеры в 2 часа дня! В результате в буклете появились такие перлы, как "телеграмма С. Прокофьева А. Алябьеву" (вместо Б. Асафьеву) и т.д. У кого повернется язык назвать все это "условиями" для подготовки мировой премьеры? Можно ли при таком положении вещей нести какую-либо ответственность за качество спектаклей Большого театра, за его художественное состояние в целом? Не могу не сказать о превосходном качестве игры оркестра Большого театра. Он играл блистательно, причем во время спектакля никто не решал кроссворды, что я с немалым удивлением наблюдал в оркестре Мариинского театра во время исполнения оперы "Золото Рейна" в Большом театре. Прекрасно показала себя в "Игроке" группа артистов хора (главный хормейстер С. Лыков), виртуозно исполнивших сольные партии в картине "Рулетка", что свидетельствует о большом творческом потенциале хора Большого театра. Дирекция театра не сделала ничего, чтобы организовать запись "Игрока". Мне самому пришлось искать людей, способных оплатить этот недешевый процесс. К счастью, теперь она существует и служит неопровержимым доказательством качества спектакля, растоптанного прессой. Оркестр в этой записи ни в коем разе не воспроизводит "таперски-легкое звучание" (газета "Коммерсант"), а вокальное и дикционное мастерство солистов не "оставляет желать лучшего". Их речь не "сливалась в кашу", а выразительнейшим образом передавала красоту языка Достоевского и Прокофьева. Особенно хочу отметить выступление в партии Полины выдающейся певицы, солистки Театра имени Станиславского и Немировича-Данченко Ольги Гуряковой, способствовавшей, в ансамбле с другими "станиславцами" - М. Урусовым, Л. Зимненко и Е. Манистиной, большому успеху спектакля. Участие "станиславцев" в "Игроке" в содружестве с замечательными солистами ГАБТа (В. Верестников, П. Кудрявченко и др.) означало разрушение "баррикады" между двумя театрами, находящимися на одной улице. Думаю, это очень полезная культурная акция, равно как и осуществленное по моей инициативе выступление на сцене ГАБТа Мариинского театра с операми Моцарта и Вагнера. "Свои люди" - сочтемся Я надеюсь, уважаемый Михаил Ефимович, Вам известно, что с самых первых дней моего "вхождения во власть" я подвергался непрерывным атакам со стороны прессы, безусловно кем-то натасканной. Меня обливали грязью, невзирая ни на мой возраст, ни на мои пусть незначительные, но все-таки некоторые заслуги перед русским искусством, служению которому я отдал 50 лет. Лживость и некомпетентность их высказываний не поддается описанию. Моя работа в Большом театре, мои симфонические концерты, композиторская деятельность, моя новая книга "Треугольники" подвергались жестокому "разносу". Я даже оказался виноватым в качестве представленных на выставке в Манеже декорационных работ художников Большого театра. Один из рецензентов предложил водить на эту выставку детей, чтобы в случае их плохого поведения им можно было бы пообещать вторичный визит в виде наказания. Внутри Большого театра организаторы этой травли имели "своих людей". Пресс-центр театра, направляя мне вырезки из газет, производил их "селекцию": положительные отзывы не доводились до моего сведения, отрицательные немедленно попадали на мой стол. Так произошло и с отзывами на выставку в Манеже. Из пресс-центра я получил только отрицательные рецензии, а когда выразил по этому поводу свои "соболезнования" организаторам выставки, они показали мне дюжину отменных рецензий, утаенных от меня. Могу повеселить Вас анекдотическим фактом. Я дирижировал в Большом зале консерватории симфонией Гайдна № 60. Гайдн сочинил эту симфонию на материале своей музыки к пьесе французского комедиографа Реньяра "Рассеянный". Поэтому в 6-й части, по пьесе соответствующей приходу музыкантов, он написал в партитуре: "Остановить оркестр и попросить настроиться, после чего продолжать шестую часть". Очаровательная и какая "модерная" шутка гения! Я честно выполнил авторское указание и на следующий день прочел в "Коммерсанте", что оркестр под моим управлением играл так скверно, что я сам вынужден был его остановить и попросить настроиться! Возмущенные артисты оркестра направили главному редактору письмо, подписанное 12 народными и заслуженными артистами России. "Мы не помещаем никаких писем читателей, - был ответ, - а наш рецензент не может ошибаться, у нее высшее музыкальное образование". Тяжба продолжалась месяц, пока газета не опубликовала извинение. Но автор пасквиля продолжает там работать. В один прекрасный день я прочел в "Независимой газете", что репетиции к юбилейному концерту в Большом театре проводил не я, а другой дирижер, поэтому мое появление за пультом было большим сюрпризом, а мои дни сочтены: я с часу на час буду уволен приказом министра культуры. Ссылались при этом на "хорошо осведомленные источники информации". Так как Вы, Михаил Ефимович, официально опровергли версию о приказе, я не стал заниматься этим вопросом, но попросил главного редактора газеты сообщить мне фамилию дирижера, который вместо меня готовил юбилейный концерт. Ответа на свое письмо я жду по сей день. Версия о моем скором увольнении вновь возродилась в "Московском комсомольце". В заметке, подписанной В. Котыховым и Е. Кретовой, утверждалось: "Слухи о том, что маэстро Рождественского хотят попросить с высокого поста, кружились уже месяца три". Выходит, три месяца я и не подозревал, что над моей головой навис меч правосудия... Страшно подумать о количестве читателей, которые принимают на веру эту невежественную писанину (газета ведь не ошибается!). Поставщики такой "информации" деформируют сознание людей и делают это совершенно безнаказанно. Они позволяют себе называть Юрия Григоровича "старым алкоголиком", Бориса Покровского - "маразматиком", Федора Федоровского - "сталинистом". Для них нет ничего святого, они пользуются предоставленной им свободой слова, превратив ее в свободу лжи. В лживой статье "Капитан сошел с корабля первым", посвященной моему уходу из Большого театра ("Коммерсант"), Е. Черемных и Т. Кузнецова ухитрились даже "процитировать" мое "прощальное письмо" министру культуры, которое тогда еще не было написано! Резюмируя свои мысли о прессе, я обращаюсь к Московскому союзу музыкантов, к Союзу композиторов РФ, к Союзу театральных деятелей РФ, ко всем людям, кому дорога русская музыкальная культура, с просьбой высказать свое мнение о случившемся в средствах массовой информации, дать объективную оценку хулиганам, жертвой которых сегодня стал я, а завтра с успехом может стать каждый из вас. Песня пьяных И вот что еще мне кажется странным. Ни генеральный директор театра г-н Иксанов, ни возглавляемое Вами министерство, ни Вы лично, уважаемый Михаил Ефимович, не ударили, как говорится, "палец о палец", чтобы положить конец этим атакам, сообщить о Вашей позиции в данном вопросе. Вы до поры занимали позицию "стороннего за экзекуциею наблюдателя", а в определенный момент встали на сторону хулителей, оценивших выстроенную из лучших образцов русской классики программу для концерта к 225-летию Большого театра как "полный провал". В эти же дни я прочел в одной из газет Ваше высказывание об открытии фестиваля, посвященного 100-летию Большого зала консерватории, - это был панегирик акции, которую иначе как надругательством по отношению к святому для московских музыкантов залу, хотя бы благодаря участию в концерте одного из ярых гонителей Прокофьева и Шостаковича - Тихона Хренникова с его "Песней пьяных", назвать не могу. Прочтя это, я понял, что у нас с Вами различные представления о многих понятиях в сфере искусства. Правда, некоторые соображения по этому поводу появились у меня и раньше, когда Вы попросили "облегчить" юбилейную программу, включив что-нибудь "развлекательное" типа "парада теноров" после "Славься" Глинки, долженствующего, по моей мысли, венчать концерт. В связи с моим 70-летием и 50-летием творческой деятельности предполагался юбилейный вечер в Большом театре. Я хотел посвятить его творчеству Рахманинова и продирижировать оперой "Франческа да Римини", балетом "Паганини" и Второй симфонией. Однако после концерта в Большом зале консерватории 17 апреля, где во время моего вступительного слова я был "захлопан" группой подсаженных хулиганов, кричавших: "Хватит, музыку давай!", а кроме того, получив сигналы от "хорошо информированных источников" о готовящейся обструкции во время юбилейного вечера, я отказался от его проведения, написав официальное письмо с объяснением причин отказа генеральному директору театра. Вы, Михаил Ефимович, по всей вероятности, ничего об этом не знали - во всяком случае, никак не отреагировали. Я не думаю, что мой вынужденный уход из Большого театра Вас очень огорчил, факты свидетельствуют об обратном. Я не думаю также, что Вас озаботит судьба "безработного" Рождественского, а если это так, то, пожалуйста, не горюйте. Несмотря на свою полнейшую "творческую деградацию" (по утверждениям московской прессы), я имею множество приглашений от лучших оркестров и оперных театров мира, в том числе от Московского театра им. Станиславского и Немировича-Данченко, оркестра Санкт-Петербургской филармонии, Симфонической капеллы России, Бостонского оркестра, миланского театра "Ла Скала", голландской Национальной оперы в Амстердаме, Парижского симфонического оркестра, токийского оркестра "Иомиури" и многих других. Так что работой я обеспечен до 2004 года, несмотря на то что мне пришлось в истекшем сезоне отменить множество контрактов, что было непросто. Однако это не помешало присяжным острякам уже в начале сезона присвоить мне звание "виртуального руководителя", хотя за весь сезон я отсутствовал в общей сложности только два месяца. По всей вероятности, уважаемый Михаил Ефимович, Вам придется отвечать на вопросы людей, интересующихся причинами моего ухода из Большого театра. Именно поэтому я избрал форму открытого письма, что предоставляет Вам право сделать его достоянием гласности. Само собой разумеется, я оставляю такое право и за собой. Вот вкратце те причины, которые вынудили меня подать Вам заявление. Думаю, их более чем достаточно для объяснения моего поступка. В заключение прошу Вас по возможности скорее удовлетворить мою просьбу о расторжении контракта. Примите, г-н министр, мои уверения в совершенном почтении. Искренне не Ваш Геннадий РОЖДЕСТВЕНСКИЙ, народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда, профессор Москва, 17 июня 2001 года