Радикальная «Слава»
101-й сезон Большой драматический театр (БДТ) в Петербурге откроет премьерой спектакля Константина Богомолова «Слава» — по пьесе Виктора Гусева, автора сценария фильма «Свинарка и пастух». Предпремьерные показы навели на мысль, что солидный юбилей побуждает театр окликать свою историю: и обновленные «Три толстяка», поставленные Андреем Могучим, и «Слава» когда-то шли на этой сцене.
Но если сказка Олеши — жемчужина словесности, то опус Гусева таковым не назовешь. «Мама, Сталин к тебе подойдет, / Не растеряешься?» — интересуется сын-герой (Валерий Дегтярь) у матери (Нина Усатова), когда в финале спектакля семью Мотыльковых приглашают в Кремль. «Что ты, Вася! / Мы же люди одной породы, / Вместе шли сквозь проклятую ночь. / Сталин — сын трудового народа, / А я — трудового народа дочь», — произносит Усатова, фронтально развернутая к залу, и он взрывается аплодисментами. «Вот это сказала! Не фраза — звезда!» Нина Усатова, как и все, играет с позиции адвоката, без ерничанья. Здесь ужасаешься, насколько подобная риторика могла быть органичной в устах людей, но в какие-то моменты и проникаешься этими речами.
Персонаж из Кремля сообщает, что машины уже ждут присутствующих. Событие, по пьесе воспринимаемое как хеппи-энд, для нашего времени окрашивается совсем не оптимистичным смыслом. Диалоги в спектакле аккомпанированы церковным распевом, звучащим вразрез с советской фактурой текста (то ли панихида по ушедшей эпохе, то ли предвестие будущих испытаний), и аффектированной музыкой Прокофьева.
На ощущении двойственности и держится спектакль. В пьесе отразилась концепция «конфликта хорошего с лучшим». Два товарища, Маяк (Анатолий Петров) и упомянутый Василий Мотыльков, олицетворяют две позиции геройства: фанатично-безбашенную — в первом случае и «очеловеченную», допускающую внутренние противоречия — во втором. Когда в горах случается катастрофа, шеф этих ребят, подумав, отправляет на рискованное задание не Маяка, который лезет на рожон, а сомневающегося Мотылькова, тем самым именно ему проложив дорогу к славе.
Пьеса, которая в чтении напрашивается на откровенную пародийность, исполняется серьезно, вплоть до того, что вся первая половина спектакля безжизненна и скучна. Богомолов побуждает артистов буквально бормотать себе под нос, отчего стихи звучат тусклой ритмизованной прозой. Если по отношению к вечной классике (Шекспир, Достоевский) у режиссера репутация радикала, то в случае с Гусевым он — литературоцентрист: движется четко по произведению, без вставок и купюр. Намеренная — до ироничности — уважительность к автору. Актеры играют серьезно: до того, что грань между серьезностью и абсурдностью размывается.
Ироничность усилена и назначением на роли. Молодых героев, стоящих на пороге создания семьи и построения карьеры, играют 60-летние артисты. Гротескные пионеры, воздающие почести умирающему Мотылькову, сыграны молодыми Аленой Кучковой и Геннадием Блиновым, но смотрят они таким болезненным взглядом и говорят таким скрипучим голосом, что кажутся юными старичками. А профессор Черных, жертвующий свою кровь для погибающего в горах Мотылькова, стал женщиной; Елена Попова, одетая в строгий дамский костюм, не меняя текста, говорит от лица мужчины.
Большое значение имеет видео — сценограф Лариса Ломакина сочинила вращающуюся конструкцию, которая служит плоскостью для проекций. Неинтересные, безликие по мизансцене фигуры привлекают внимание на экране, где движение взгляда или дрожание губ видны как под микроскопом. Создается иллюзия сложной внутренней жизни, но именно иллюзия, поскольку играть актерам особо нечего.
И сам спектакль воспринимается двойственно. С одной стороны, когда соцреалистическая пьеса разыгрывается «на голубом глазу», это кажется даже радикальным. Текст, сам по себе стилистически неровный, никак не правленный современным пером, испытывается на жанровую и интонационную пластичность, звуча то казенно, то пародийно — при всей серьезности исполнения, — то вдруг проникновенно. Но режиссерское намерение прочитывается довольно быстро, и на два с половиной часа действия избранных приемов явно не хватает.
