«В эпоху ИИ еще важнее становится человеческая случайность»
Дебютный роман «Если все кошки в мире исчезнут» открыл молодому японскому кинопродюсеру путь в мировую литературу. Притча стала международным феноменом с суммарным тиражом более 2 млн экземпляров. А в России, по данным ЭКСМО, оказалась самой продаваемой книгой за 2025 год. В эксклюзивном интервью «Известиям» писатель рассказал, какое влияние на него оказало творчество Льва Толстого и Андрея Тарковского и почему считает человеческие ошибки двигателем прогресса в эпоху ИИ.
«Я понял, что на самом деле очень боюсь потерь»
— Ваша мать была верующей христианкой и с детства заставляла вас читать Библию. Как это отразилось на вашем творчестве?
— Библия была частью моей жизни с самого детства. Наверное, я не столько сознательно цитирую ее, сколько естественным образом опираюсь на христианское мировоззрение, когда придумываю истории.
Роман «Если все кошки в мире исчезнут» я задумал как своего рода перевернутую «Книгу Бытия»: если в ней Бог создает мир шаг за шагом, то у меня мир, напротив, постепенно исчезает — одно за другим. В «Выходе 8» я соединил образ подземного перехода с чистилищем из «Божественной комедии» Данте. Мне хочется смешивать японское восприятие мира, христианский контекст и собственный жизненный опыт, чтобы создавать истории, понятные людям независимо от страны и культуры.
— Ваш роман «Если все кошки в мире исчезнут» стал бестселлером и был экранизирован. Вы написали его после того, как ваш дядя умер от опухоли головного мозга. Незадолго до смерти он сказал: «Даже если меня не станет, в мире ничего не изменится». Сейчас, спустя несколько лет после публикации книги, удалось ли вам доказать, что он ошибался?
— Я не думаю, что мне удалось доказать, что слова дяди были ошибкой. Скорее после того разговора я постоянно задавался вопросом: действительно ли исчезновение одного человека никак не меняет мир? Смерть моего дяди по крайней мере очень сильно изменила мой мир. А роман, который родился из этой утраты, сегодня читают во многих странах, в том числе в России, далеко от Японии. Я чувствую, что стремление бережно хранить память об умерших и ценить то, что мы потеряли, — универсальное человеческое чувство, которое не зависит ни от времени, ни от страны.
— Вы говорили, что после написания каждой книги узнаете что-то новое о себе и что одна из причин вашего творчества — попытка понять, кто вы такой. Что неожиданного вы узнали о себе благодаря этому роману?
— Я понял, что на самом деле очень боюсь потерь. Но одновременно осознал и другое: иногда только лишившись чего-то, мы начинаем видеть то, чего раньше не замечали.
Гэнки Кавамура
Одной из отправных точек для этого романа стал случай, когда я потерял мобильный телефон и вдруг заметил радугу за окном поезда. До этого я был слишком сосредоточен на том, чтобы что-то приобретать, получать, находить. А потеря неожиданно помогла мне увидеть то, что действительно важно. Именно это ощущение стало одним из открытий, которые я сделал о самом себе во время работы над книгой.
«Русская литература давно оказывает на меня большое влияние»
— Роман уже несколько лет держится в топе бестселлеров в России. Что почувствовали, когда узнали, что у вас появилась большая фанатская аудитория в нашей стране?
— Я совершенно не ожидал такого успеха. Когда узнал, что здесь продано миллион экземпляров, был по-настоящему удивлен и очень счастлив. Когда я приезжал сюда в 2019 году и встречался с командой «Бомборы», я даже представить не мог, что мою книгу будут так долго и так много читать. На первый взгляд Япония и Россия кажутся очень разными культурами. Но чувства, связанные с утратой, памятью и дорогими нам людьми, универсальны. Возможно, определенное ощущение близости с читателями создает и тот факт, что я сам вырос в христианской семье.
— Вы признавались, что произведения русских писателей — Толстого и Достоевского — оказали влияние на ваше творчество. Если бы вам предложили экранизировать произведение русского автора, кого бы вы выбрали?
— Русская литература давно оказывает на меня большое влияние. Особенно я люблю романы Толстого, а в кино на меня сильно повлиял Тарковский. Если бы я сам создавал историю, действие которой происходит в этой стране, мне хотелось бы написать что-то о семье и братьях в духе произведений Толстого.
— А какой русский писатель, на ваш взгляд, особенно интересен японской публике?
— Для японских читателей темы, которые русская литература исследует на протяжении многих лет, — семья, любовь, смерть, вина, вера — тоже совсем не чужды. Мне сложно выбрать кого-то одного, но я думаю, что Толстой и Достоевский — писатели, которых по-прежнему стоит читать, несмотря на различия эпох и стран.
— Вы пришли в литературу из кино и как продюсер работали над абсолютно разными фильмами — от «Признания» и «Злобы» до «Твоего имени». Чему кино научило вас как писателя, а литература — как продюсера?
— Кино научило меня думать о сюжете через то, что можно увидеть и услышать. Даже когда я пишу роман, я довольно четко представляю последовательность визуальных сцен. А литература научила меня силе воображения — способности заставить человека представить то, чего невозможно показать на экране.
Например, в «Если все кошки в мире исчезнут» очень сложно визуально передать состояние мира, в котором действительно не осталось кошек. А в романе читатель сам может создать этот мир у себя в голове. С другой стороны, в книге невозможно услышать музыку. Поэтому я стараюсь помнить о возможностях каждого вида искусства и выбирать форму, которая лучше всего подходит конкретной истории.
«Мы можем увидеть на экране войну или насилие — и просто провести пальцем дальше»
— Вы выступили режиссером и сценаристом психологического триллера «Выход 8». Одна из важных тем картины — необходимость внутренних изменений, которые помогают человеку стать более осознанным и научиться брать на себя ответственность. Приходилось ли вам самому работать над этими качествами?
— В «Выходе 8» мне хотелось говорить не столько о том, как стать идеальным или выдающимся человеком, сколько о том, как не делать вид, что ты ничего не видишь. Сегодня мы можем заметить человека, которому плохо в вагоне метро, но вместо того, чтобы обратить на него внимание, уткнуться в смартфон. Можем увидеть на экране войну или насилие — и просто провести пальцем дальше. Я тоже не исключение.
Именно поэтому я превратил тот подземный переход в своеобразное чистилище, где маленькое чувство вины внутри человека проявляется в виде «аномалий». Я и сам стараюсь в повседневной жизни обращать внимание на то, что именно я вижу и что предпочитаю не замечать.
— «Выход 8» родился из японской видеоигры, но его темы — тревога, повторение, ощущение ловушки, необходимость внимательно смотреть на окружающий мир — понятны людям далеко за пределами Японии. Во время работы над картиной вы думали о том, как ее будут воспринимать в других культурах, в частности в России?
— Я не создавал фильм с расчетом на какую-то конкретную страну. Но с самого начала мне казалось, что в этой истории есть ощущение, знакомое людям, живущим в больших городах по всему миру. Заблудиться в метро. Несколько раз пройти по одному и тому же месту. Увидеть, что окружающие смотрят в смартфоны и не замечают того, что происходит прямо перед ними.
Думаю, это чувство понятно не только в Токио, но и в Париже, Лондоне или Москве. В результате получилось так, что очень японский по своей атмосфере и упорядоченности подземный переход из игры я соединил с западным образом чистилища из «Божественной комедии» Данте. Возможно, именно это сочетание и позволило истории найти отклик у людей разных культур.
«Человечество движется в сторону большей удобности и предсказуемости»
— Вы заявляли, что в эпоху расцвета искусственного интеллекта для вас как для автора особенно важна «человеческая случайность» — ошибка или импульсивный выбор, на который неспособен алгоритм. Сейчас, когда ИИ пишет тексты и генерирует изображения, видите ли вы в нем угрозу для творчества?
— Я скорее думаю не об угрозе, а о том, что благодаря ИИ станет еще очевиднее, что именно способен делать только человек. Искусственный интеллект может очень быстро создавать точные ответы, анализируя огромные объемы данных. Но в последнее время меня особенно интересует случайность. Ошибка. Встреча с чем-то непредвиденным. Импульсивный выбор. Иногда именно из таких неэффективных, непредсказуемых событий и рождаются истории. Поэтому в эпоху ИИ, мне кажется, еще важнее становится вопрос о том, как использовать в творчестве человеческие ошибки и случайности.
— Пользуетесь ли вы сами нейросетями в работе?
— Мне очень интересны преимущества и недостатки использования искусственного интеллекта. Но основой моего творчества остаются вещи, которые я увидел сам, впечатления от встреч с людьми и события, произошедшие случайно. Я скорее рассматриваю ИИ не как инструмент, у которого нужно искать «ответы», а как повод задуматься о том, что вообще представляет собой человеческое творчество в мире, где искусственный интеллект становится повседневной частью жизни.
— Писатели нередко предугадывают будущее. На ваш взгляд, куда движется человечество?
— Мне кажется, в сторону большей удобности и предсказуемости. С помощью ИИ многие вещи, на которые раньше приходилось тратить много времени, будут автоматизированы. Но, с другой стороны, возможно, именно поэтому люди начнут еще сильнее стремиться к случайности и несовершенству.
Я каждый день хожу по Токио и собираю то, что попадается мне случайно: забытые кем-то вещи, вывески на улицах, какие-то детали, которые неожиданно привлекли мое внимание. Если стремиться только к эффективности, мы бы просто не замечали всего этого. Как бы сильно ни оптимизировался мир, истории по-прежнему будут рождаться из непредвиденных встреч и эмоций, которые мы не всегда способны объяснить даже самим себе.
