Кости в дом — радость в нем: что празднуют мексиканцы в ночь на 1 ноября
Сквозной вопрос книги — что в почитании смерти в Мексике уходит своими корнями в доколумбовую древность, а что пришло вместе с европейцами и христианством? Этим вопросом автор «Дня мертвых» задается применительно ко многим описываемым ритуалам, обычаям, культовым сооружениям, мифологическим персонажам и артефактам. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели специально для «Известий».
Ксения Ямашева
«День мертвых в Мексике. Память предков, сахарные черепа и Калавера Катрина»
Москва: МИФ, 2026. — 224 с.
Ксения Ямашева, специалист по изобразительному искусству и иконографии доколумбовой Мезоамерики, начинает свою книгу с короткого, но выразительного погружения в атмосферу Дня мертвых, Día de los muertos, — всемирно знаменитого мексиканского праздника: «Мехико, ночь с 31 октября на 1 ноября. На улицах по-особенному шумно, все дорожки и тротуары устланы лепестками оранжевых цветов. Ветер треплет ажурные пестрые флажки с вырезанными на них скелетами. Расписные черепа весело скалятся с прилавков, рекламных плакатов и многоярусных алтарей, стоящих у каждого дома». Отмечая явное сходство (особенно на обывательский взгляд) Дня мертвых с англосаксонским Хеллоуином, культуролог подчеркивает важный нюанс: в отличие от окончательно опошленного Хеллоуина, исконное значение которого уже мало кто помнит, День мертвых всё-таки по-прежнему сохраняет «глубокие ценности» под привлекающей туристов яркой экзотической оберткой.
Начав с почитаемого в Мексике и Гватемале святого Паскуаля, изображаемого в виде скелета, Ямашева переходит к современному феномену Санта-Муэрте, о котором пока еще мало полноценных исследований, грамотно проясняющих его истоки. Рассказ об этом набирающем популярность в определенных кругах культе, первые упоминания которого относятся к 1940-м годам, Ямашева завершает предостережением, что эту религию маргиналов, тесно связанную с криминалитетом, ни в коем случае «не следует романтизировать и преподносить в привлекательном контексте древнего культурного наследия». Такова вообще принципиальная позиция исследовательницы, неоднократно напоминающей, что не следует выискивать более древние культурные влияния там, где их на самом деле нет. Ямашева полемизирует с некоторыми современными учеными, поддающимися соблазну поиска повсюду доиспанских корней: «Это заманчиво в области, связанной с религиозными верованиями, традициями и изучением такого аспекта человеческого бытия, как восприятие феномена жизни и смерти и проживание утраты через призму системы духовных представлений». Однако такой подход, игнорирующий влияние испанской колонизации и христианизации, «неизбежно ведет к искажению исторической действительности и пренебрежению значительными аспектами того, на чем строится нынешний мексиканский менталитет».
Первая часть книги — «Смерть в доколумбовой Мезоамерике» — предоставляет возможность увидеть Вселенную глазами древнего мезоамериканца, познакомиться с трехкомпонентной структурой человеческой души согласно ацтекской традиции и совершить экскурс в мортальную мифологию мезоамериканских народов — прежде всего ацтеков и майя. Их особое отношение к смерти представляется неразрывно связанным с лежащим в основе мезоамериканской религии культом предков: «...считалось, что родовая связь не обрывается с наступлением смерти представителя того или иного члена семьи, и, таким образом, наши предки всегда находятся в постоянном контакте с нами. Их почитали, им приносили дары, их просили о помощи и поддержке».
Еще две части книги — «Смерть в мексиканском обществе XVI–XX веков» и «Представления о смерти в современном мексиканском обществе» рассказывают об отражении смерти в изобразительном искусстве (в частности, в карикатурах Хосе Гуадалупе Посады, создателя гламурной Калаверы Катрины — светской львицы в мире мертвых) и о конкретных обрядовых практиках. В этой части книга становится особенно увлекательной, превращаясь почти в мистический триллер, повествующий о весьма необычных способах справиться с горем утраты близких. Среди них, например, несколько пугающий, но в то же время по-своему трогательный уникальный обычай современных майя, живущих в штатах Юкатан и Кампече: через установленный промежуток времени полагается эксгумировать кости дорогих покойников, приводить их в порядок, чистить кисточками, тряпками и водой (попутно рассказывая умершему последние новости из жизни его семьи) и мастерить для них нарядные оссуарии, напоминающие жилой дом в миниатюре. Для живых, как замечает автор книги, это не только способ почтить память покойного, но и возможность вновь побыть рядом с теми, кого больше нет.
В заключение своего исследования Ямашева ставит вопрос ребром: «Так существует ли в Мексике культ смерти?». Хотя от однозначного ответа уходит, ограничиваясь уклончивым «и да, и нет». По мнению автора книги, если и можно говорить о мексиканском культе смерти, то он меньше всего связан с попытками реконструировать религиозные верования индейцев Древней Мезоамерики. На современном этапе он является частью культурного образа страны, благодаря которому ее узнают на международной арене и к формированию которого приложило определенные усилия государство: «В 1980-е годы в Мексике уделялось повышенное внимание устройству алтарей и празднованию Дня мертвых как важному компоненту формирования национальной идентичности». Государственная культурная политика, направленная на то, чтобы сделать из смерти объединяющий нацию символ, принесла свои плоды и привела к тому, что смерть стала парадоксальным образом восприниматься как «культурное благо». Она стала, если так можно выразиться, еще более «престижной», когда День мертвых в 2003 году был признан устным и нематериальным наследием ЮНЕСКО: «в социальной структуре Мексики смерть обрела эстетическую, социальную и даже ритуальную успешность».
Трудно поспорить с мексиканским афоризмом «Смерть — это то, что есть у всех и не отнять ни у кого», но хотелось бы всё-таки понимать, какие психологические, ментальные особенности именно мексиканского народа позволили с течением веков сформировать такое героическое и в то же время отчасти трагикомическое, а порой откровенно фамильярное отношение к неизбежному завершению любой человеческой жизни, а также столь сильную тягу к мортальному искусству. Подводя в финале книги чисто искусствоведческий итог («Смерть — то, что визуально отличает мексиканскую культуру от других»), для объяснения психологической подоплеки Ямашева предоставляет слово авторитетному публицисту-культурологу Октавио Пасу, понимающему мексиканский менталитет изнутри. По его мнению, бесстрашное мексиканское безразличие к смерти напрямую связано с безразличием к жизни, которая ценится невысоко. Пас рассуждает о специфических отношениях своих соотечественников со смертью романтично и возвышенно, но в то же время с легким оттенком горечи: «...Сахарные или бумажные черепа; раскрашенные яркими красками скелеты — наши популярные образы всегда являют собой насмешку над жизнью, подтверждение ничтожности человеческого естества. На День поминовения усопших мы украшаем наши дома черепами, едим хлеб в виде костей, развлекаем себя песнями и шутками, в которых высмеивается бледная смерть. Но вся эта хвастливая фамильярность не освобождает нас от вопроса, который мы все задаем себе: что такое смерть? <...> И каждый раз, когда мы спрашиваем себя об этом, то в итоге лишь пожимаем плечами: какое мне дело до смерти, если я не забочусь о жизни?».
