Братья по гриму: один день в массовке «Черного шелка» в китайском Голливуде
Как объясниться со вторым режиссером, если вы не знаете ни слова по-китайски? Зачем художнику по гриму пиво, а злодею — альбом с накладными усами? И как за один съемочный день стать частью огромного механизма, где сотни людей из разных стран, несмотря на языковой барьер, точно знают, что делать? Завершились съемки международного детективного экшена «Черный шелк» режиссера Андрея Волгина. Часть работы над фильмом прошла в Китае — на одной из крупнейших в мире студий Hengdian World Studios. Корреспондент «Известий» отправился в китайский Голливуд, чтобы узнать, как устроено кино по ту сторону камеры.
Чем славится китайский Голливуд
Попасть на съемки «Черного шелка» не в роли журналиста, а в качестве участника массовой сцены было авантюрой, продиктованной профессиональным интересом: узнать изнутри, как создается такой масштабный проект международной командой. Почти в каждой сцене, которые снимали в Китае, помимо исполнителей главных ролей, принимали участие еще сотни и сотни человек — китайцев и местных русских.
Задача разыграть эту партию так, чтобы все, говоря на разных языках, друг друга поняли, кажется запредельной, когда впервые видишь, сколько на площадке людей! Здесь нужно понимать, что формулировка «языковой барьер» в данном случае не преувеличение. По-английски говорит редкий китаец. По-китайски — редкий русский.
Китайский блок съемок проходил на одной из крупнейших в мире студий Hengdian World Studios в Хэндяне в провинции Чжэцзян. Это буквально киногород, где одновременно идет работа над разными международными проектами и куда толпами приезжают китайские туристы (россиянам — на заметку: это лучше увидеть). В натуральную величину на его территории отстроены исторические дворцы, например, один к одному — Запретный город, который находится в Пекине. Среди декораций — историческая деревня с аутентичными домами и рекой, которую пересекают мостики. Есть даже копия храма Василия Блаженного.
На несколько дней команда «Черного шелка» остановилась в Шанхае 1930-х годов, потому что именно там и именно в это время разворачивается часть действия будущего фильма. В город — азиатский Нью-Йорк тех лет — везут секретный груз, за которым охотятся иностранные разведки. Называть эту локацию просто декорацией язык не поворачивается.
— Я поражена! Я как в Диснейленде — я там не была, но впечатления такие, — говорит мне актриса Майя Гитер, оглядывая площадку.
Лабиринты улиц, по которым курсируют ретротрамвайчики, элегантные старички автомобилестроения и рикши, переливаются неоновыми вывесками. Здесь и шанхайская телефонная компания, и американский отель, и японское консульство, а еще огромный театр, на афишах которого на время съемок в череде иероглифов появляются «Арсенал», «Последний аттракцион», «Без родословной». Названия неслучайны: команда искала в архивах постеры фильмов, которые сегодня не сохранились, и каждый из них отсылает к элементам нового сюжета. В мире «Черного шелка» это фантазия — русские эмигранты могут увидеть на большом экране кино на родном языке.
— Шанхай в те годы был международным культурным центром. И русских здесь было очень много — Олег Лундстрем, Александр Вертинский, — объясняет художник по реквизиту Галина Лебединец, приклеивая на столб перед театром очередной постер на знакомой кириллице.
И всё это — не пара бутафорских стен, а несколько кварталов натуральных высоких зданий с живой инфраструктурой внутри.
Галина Лебединец
Как «Известия» попали в большое международное кино
Команда остановилась в дэнс-клабе, где снимала самый роскошный эпизод будущего фильма — между собой группа называла его «Гэтсби».
— Это один из немногих интерьеров, который мы не смогли найти в России. Это связано с тем, что нам нужен был объект в стиле ар-деко, который ярко представлен в Шанхае 1930 годов ввиду влияния западной культуры, — объясняет выбор художник-постановщик Дмитрий Малич.
Итак, в один из съемочных дней в этой локации я внедрилась в состав артистов массовых сцен, чтобы вместе с ними пройти весь путь. На площадку вызвали к девяти утра. До грима оставалось время осмотреться, и оказалось, что это разгар смены. Китайцы живут в другом ритме — начинают работу в три часа ночи.
К шатрам на улице — очередь на грим и костюм. В самом зале к этому моменту в режиме ожидания — около 20 человек, уже готовых к съемке. Некоторые не упускают возможность вздремнуть. А несколько пар раз за разом репетируют танго. Тогда я не знала, что меня определят в группу танцующих, иначе бы последовала их примеру. А пока с любопытством ребенка рассматриваю, как оживает интерьер в ослепительном блеске люстр, ламп со стеклянными подвесками на абажурах, геометрическом узоре тысячи огней на заднике сцены. Замечаю бархатные шторы с сияющими кисточками, старый европейский антикварный реквизит, хрустальную посуду, кожаные диваны и кресла с резными деревянными каркасами, золотые и хромированные акценты на стенах.
Впиваюсь глазами в каждую деталь, пока меня не прерывает солидный джентльмен. Поздоровавшись, он распознает вежливо-недоуменный взгляд: «Не узнаете?». Понадобилось несколько секунд, чтобы понять: передо мной генпродюсер проекта Вадим Быркин: в костюме, с золотистой шевелюрой и накладными усами. В будущем фильме внимательный зритель увидит его сидящим за одним из столиков в ресторане.
Образы — отдельное эстетическое наслаждение. На девушках — платья прямого силуэта с бахромой, бисером, пайетками, перьями. На мужчинах — смокинги. Встречаются люди в национальных костюмах и в военной форме. В Шанхае 1930‑х была большая иностранная община, и по сюжету здесь и китайцы, и русские, и французы, и немцы, и британцы, и японцы.
В окутанном дымкой зале всё это превращается в густой сплав классического гламура и эпохи джаза, который создает одновременно ощущение и карнавала, и тайны.
Выйдя на улицу, успеваю захватить в фудтраке кофе. Объясняться не приходится — китаянка-бариста протягивает карточки с названиями каждого напитка на разных языках. Дело за малым — ткнуть пальцем. В 10:30 занимаю место в гримвагене. А из рации доносится командное: «Приготовились! И — кайши!» Это слово мы будем слышать часто вместо привычных «Камера! Мотор! Начали!»
— Я тебе делаю прическу, которой еще ни у кого здесь нет. Фантазия разыгралась, — говорит художник по гриму Анастасия Рамля, предварительно сбрызнув волосы пивом.
На мое удивление объясняет: это бабушкин метод, который лучше любого лака держит кудри в жару при высокой влажности. Поэтому в смету фильма были включены расходы на пиво.
Из любопытного замечаю альбом с накладными усами разной формы, длины и цвета. Одни из них — для Александара Радойичича. Он антагонист — торговец оружием Бауэр, но настоящий дэнди и наверняка любимец женщин.
— Вот эти усики подчеркивают гадкость его персонажа, — показывает Анастасия Рамля. — Мы делаем пробор и гладкий зачес. Он такой — неприятный.
Параллельно со мной команда готовит русского офицера.
— Я рад, что снимаюсь в русском фильме. В моей семье все военные. Отец прапорщик — служил в Красной армии во Владивостоке. Сейчас служат братья. Мне эта тема близка. Да и военная форма идет (смеется), — говорит актер массовой сцены Александр Сериков.
На меня уходит чуть больше часа. Следующий шаг — костюм. Российская команда здесь работает с главными героями.
— Вы сами видите: всё это костюмы на главных героев, которые мы привезли из Москвы, — показывает на загруженные в фургоне ряды художник по костюму Анастасия Баталова. — Это десятки образов, отдельные подборы, много обуви и аксессуаров.
С массовкой работает китайская группа: на улице стоит несколько рейлов с пестрыми нарядами. Все заранее согласованы.
— Это 1931 год — он достаточно понятен по истории костюма. Для меня это времена Dior и Гэтсби. Почему я говорю «Гэтсби» — людям сразу становится ясно, что это за стилистика. В женских образах стал более заметен песочный силуэт. В мужском костюме поднялась талия, стали шире плечи. Но мы не снимаем документальное кино. Поэтому есть костюмы, которые я перепридумываю, основываясь на ключевых моментах того исторического периода, — говорит Анастасия Баталова, подыскивая что-нибудь и для меня.
Сначала мне выдают белое платье. Но судьбу моего персонажа суждено определить не костюмеру или даже режиссеру, а размеру ноги. Выясняется, что обувь 38-го здесь редкость, и на меня есть всего одна пара черных туфель. Тогда образ решают поменять — снимают с вешалки темное платье в пол с россыпью стекляруса и длинные перчатки с перьями.
— Здесь мало высоких людей, поэтому приходится многое отшивать, модифицировать, чтобы посадить идеально на наших ребят, — замечает Анастасия.
В 13 часов объявляют перерыв на обед. Меню на площадке российско-китайского фильма понятное. В этот день — овощи на пару, креветки, азиатские пельмени, банан.
После часть актеров массовых сцен отыгрывает эмоции для крупных планов. Раздается гул разговоров, смеха, звона бокалов, затем — гром аплодисментов.
— Мы здесь уже несколько часов. Пока идет съемка сцены, в которой мы не участвуем. Ждем, когда нас расставят по позициям, — говорит мне на улице 28-летний актер массовой сцены Юрий Синягин.
Его партнер в этот день — 20-летняя Лолита Кодина. Для нее «Черный шелк» вообще особенный проект.
— На этой студии проходили съемки «Красного шелка», и я в них тоже участвовала. И вот я снова здесь на второй части! Очень прикольно оказаться на съемках такого фильма, еще и российского в Китае! Я впервые вижу, как сотрудничают команды двух стран, — говорит Лолита.
Встретив второго режиссера с китайской стороны — Не Дао, — я улыбаюсь вместо приветствия. Он отвечает тем же, а потом передает через переводчика: «Мы с вами можем общаться только улыбками». Он здесь отвечает за воплощение замысла режиссера Андрея Волгина и как раз разводит по точкам массовку. Когда очередь наконец доходит до меня, спрашивает, умею ли танцевать. С опаской признаюсь: на крайне любительском уровне. Он показывает легкие покачивания бедрами. Выдыхаю с облегчением: так — могу. На этом мои хореографические способности заканчиваются.
После очередного «Кайши!» в ресторане начинается феерия. За столиками — оживленные разговоры. Со сцены звучит томный голос певицы: вылитой Дейзи из «Великого Гэтсби». Ее играет актриса Анастасия Шестакова из Белоруссии, которая сейчас строит карьеру в Китае. На паркете в ритме танго начинают двигаться пары и выполнять отточенные до совершенства па. Тут я с некоторым сожалением вспоминаю тех ребят, которые репетировали утром.
Времени сомневаться в себе нет — через несколько тактов меня подталкивает Не Дао, и я спускаюсь по лестнице в гущу праздника. В первый раз губы предательски начинают дрожать и не дают улыбнуться. Хорошо, что это только репетиция. Меня встречает русский молодой человек в роли британского разведчика. Мы неловко импровизируем. И тут он шутит: «У нас с тобой кухонное танго», и к следующему разу напряжение спадает.
— У вас праздник, вы веселые, улыбаетесь. Танец — это кайф, — объясняет задачу перед мотором Андрей Волгин и показывает нашей паре траекторию движения в дальнем углу (возможно, справедливо оценив наши способности).
Мы — танцующие, отдыхающие за столиками и у бара, официанты и артисты на сцене — просто фон. Всё внимание камер — на Ван Лин и Рихарда Зорге (актеры Чжэн Ханьи и Максим Матвеев). Танго у них с боевыми элементами и по накалу в духе «Мистера и миссис Смит» (только убить друг друга они не пытаются).
— Взяв за основу танец, мы с хореографом-постановщиком Анастасией Сомовой добавили движения, которые показывают, что Ван Лин хочет избавиться от Зорге. Когда герой подтягивает героиню к себе, она пытается его ударить, но он перехватывает руку. Тогда она бьет по ноге. При этом всё сделано так, чтобы окружающие не обратили на это внимания, потому что им нельзя вызвать подозрений. Это не драка в чистом виде, а определенные полузакрытые движения, которые должны показать драматургию сцены, — объясняет мне в перерыве постановщик трюков Александр Самохвалов.
В ритме танца проходит весь день — снова и снова по знакомой траектории дубль за дублем и кадр за кадром. Со стороны может показаться, что здесь бесконечный праздник, но сниматься в кино — тяжелая работа. После многочасовой смены, которая заканчивается затемно, устаешь и эмоционально, и физически. К финалу поясница уже не ноет, а кричит, но, несмотря на это, совсем не хочешь, чтобы день заканчивался.
На часах около девяти вечера. Let’s dance! — в последний раз восклицает Бауэр в своем роскошном алом пиджаке. Это пишут звуковой дубль.
— Бауэр свободен! — раздается из рации праздничный женский голос, и тот снова становится Александаром Радойичичем.
Так этот вымышленный мир, сосредоточенный в пределах одной декорации, постепенно начинает ускользать. Следом к выходу резво проносится команда танцовщиц. После — со сцены уходит певица.
— Настя Шестакова закончила сниматься в нашем проекте. Спасибо ей большое! Ура! — говорит режиссер, и все вокруг аплодируют.
Дэнс-клаб покидает Зорге и после нескольких крупных кадров — Ван Лин.
— Вас в кадре не будет, можете переодеваться, — говорит и мне Андрей Волгин, и с долей тоски я отправляюсь на выход — сначала возвращать платье, потом в гримваген распутывать сложную конструкцию на голове.
Шанхай 1930-х был одним из самых космополитичных городов мира, где встречались культуры и языки разных стран. Спустя почти век таким местом стала и съемочная площадка «Черного шелка». Наверное, это романтизация, но даже за день с сотнями незнакомцев здесь и правда будто проживаешь какую-то другую жизнь. Все вы, пусть с большинством больше никогда не увидитесь, уже не чужаки.
Теперь все разъехались по разным странам и городам. Декорации опустели. Костюмы отправились на склады. Накладные усы вернулись в альбом. Весной 2027 года зрители увидят на больших экранах всего несколько минут этой сцены. За кадром останутся тяжелейший труд всех цехов, многочасовые смены, бесконечные дубли, «кухонное танго», кудри на пиве и въевшееся в память «Кайши!». И, пожалуй, Не Дао был прав: иногда достаточно улыбки, чтобы люди из разных стран стали одной командой и помогли случиться большой истории.
