Александр Вучич опять расписал Сербии политический календарь. Сначала летний отдых, потом выборы. В июле президент обещал дождаться, пока более обеспеченные избиратели вернутся с «холидеев», в августе назвал октябрьские даты. Но отправить общественное недовольство в отпуск оказалось сложнее, чем назначить голосование. Смерть Ратко Младича в Гааге 27 августа подлила масла в огонь. Теперь перед выборами приходится отвечать не только на вопрос, кто поведет страну дальше, но и на вопрос, кого она провожает.
Для одних Младич был защитником, для других остался олицетворением преступлений Боснийской войны. Пока в Республике Сербской (энтитет Боснии и Герцеговины) его образ тесно связан с историей возникновения самой республики, с памятью о страхе, потерях и борьбе за выживание, в Сербии рядом существуют почитание генерала, неприятие его наследия и убеждение в несправедливости Гаагского суда.
Смерть поставила точку в биографии Младича, но не в спорах о его личности в сербской истории. Похороны 7 сентября в Белграде стали в каком-то смысле дипломатическим событием. Так, еврокомиссар по расширению Марта Кос отменила визит в Сербию, заявив о несовместимости прославления Младича с ценностями европейского пути. Белград оказался перед выбором: ограничить почести и разозлить почитателей генерала или поддержать церемонию и поссориться с Брюсселем.
Вучич по традиции опять проплывает между евростремительной Сциллой и националистской Харибдой. С одной стороны, он заявил о праве семьи достойно похоронить близкого, обещал помощь государства, с другой — на день похорон напомнил о заранее запланированной встрече с президентом Узбекистана. Но тело доставил правительственный самолет, гроб несли военные. Министр юстиции Ненад Вуйич еще раньше анонсировал высшие государственные и воинские почести. Поэтому свести происходящее к частному семейному делу было трудно. Для европейских собеседников значение имело именно участие государства.
При этом сам президент придал смерти Младича смысл национальной обиды. По его словам, Гаага хотела, чтобы генерал умер за решеткой, и не позволила ему провести последние дни в Сербии (хотя генерал родился на территории современной Республики Сербской, поэтому актуальным для сербов остается вопрос «где кончается Родина?»). Вучич назвал это антицивилизационным поведением. Юридический вопрос о досрочном освобождении в такой интерпретации становится историей об унижении: даже умирающего серба не отпустили домой. Бывший президент Республики Сербской и фактический лидер боснийских сербов Милорад Додик говорил еще определеннее, связывая Младича с борьбой за свободу сербского народа. Генерал вновь оказался удобным способом говорить о коллективной судьбе.
Показательно, что символизм и значение Младича для сербов и сербского государства не отражают реальных отношений генерала с белградскими политическими элитами на протяжении современной истории Сербии. При Слободане Милошевиче разыскиваемый генерал мог жить в Сербии, не опасаясь выдачи. После смены власти в 2000 году разрыв тоже не произошел мгновенно: по свидетельствам, собранным правозащитниками, армейские структуры продолжали его укрывать. В 2011-м, при Борисе Тадиче, Младича арестовали и передали в Гаагу. Этот шаг открывал дорогу к сближению с ЕС, хотя часть общества считала его предательством. А Вучич еще в 2007 году, будучи радикалом, участвовал в расклеивании табличек «Бульвар Ратко Младича». Когда-то его имя помогало Вучичу спорить с властью. Теперь оно осложняет Вучичу пребывание у власти.
В этой последовательности видна проблема, которая шире, чем личная непоследовательность политиков. Сербская власть много лет говорит языком будущего: европейская интеграция, инвестиции, дороги, благополучие граждан. Но общественное представление о справедливости постоянно возвращает ее в прошлое. Обещание жить лучше не отвечает на вопросы о том, почему сербы проиграли, кто защитил их в момент опасности и почему чужая боль, как кажется многим, получила больше международного признания, чем собственная. Именно здесь Младич начинает входить в сербский космологический миф. Это рассказ об устройстве мира: кто свои, откуда приходит угроза и какой ценой сохраняется народ. Косовский миф столетиями связывает поражение, жертву и нравственную стойкость. В почитании Младича можно увидеть сходную логику: военный и политический проигрыш переводится в доказательство правоты, а суд и заключение становятся свидетельствами преследования.
На муралах остается уверенный командир, а больной заключенный отступает в тень. Молодые люди наследуют эту память, даже не застав войну. Вместе с портретом передается объяснение несправедливости мира, особенно привлекательное там, где сегодняшняя жизнь тоже оставляет чувство бессилия. Разумеется, это не общий миф всех сербов. Для другой части общества за героическим портретом стоят Сребреница, осада Сараево и необходимость признать ответственность за преступления. Здесь и проходит линия раскола: один и тот же жест почитания для одних восстанавливает достоинство, для других унижает жертв. Показательный эпизод произошел в этом году на белградском гей-параде ( движение ЛГБТ признано экстремистским и запрещено в РФ) 5 сентября. Пока шествие проходило мимо Вознесенской церкви, его противники за оградой выкрикивали оскорбления и имя Ратко Младича. Полиция не допускала столкновения. Казалось бы, какое отношение командующий армией боснийских сербов имеет к правам сексуальных меньшинств? Но его имя уже используется как знак границы между «нашей» Сербией и той, которую считают навязанной извне. Память о войне становится аргументом в споре о том, кому принадлежит сегодняшняя улица.
Отсюда и трудность разговора с Брюсселем. Для ЕС признание судебных решений и уважение к жертвам входят в условия примирения. Для почитателей Младича требование отказаться от героического образа звучит как требование принять чужой рассказ о себе. Вучич представляет внешнюю критику как очередное давление на сербское достоинство. Но такая победа перед внутренней аудиторией увеличивает недоверие европейских партнеров. Поэтому столкновения вокруг памяти будут воспроизводиться независимо от октябрьского результата. Это не делает разрыв с ЕС предрешенным, зато лишает убедительности надежду, будто европейское будущее можно согласовать исключительно через экономику и технические реформы. Белграду и Брюсселю придется говорить о прошлом, причем так, чтобы признание преступлений не превращалось в обвинение целого народа, а уважение к национальной памяти не служило оправданием преступников.
На прощание с Младичем пришли тысячи людей, что неудивительно. Трудно не заметить созвучие этой церемонии духу времени, когда мировые политики меряются уровнем тестостерона, а демонстративная жесткость снова выдается за надежность. В таком мире спрос на бескомпромиссного защитника только растет. Возможно, поэтому для стольких сербов Младич и сегодня молодой. А выборный октябрь впереди.
Автор — кандидат политических наук, научный сотрудник ИМЭМО РАН
Позиция редакции может не совпадать с мнением автора
