Лед под лапами Ктулху: как создавался один из главных мифов фантастики ХХ века
Придуманное сто лет назад американским фантастом Г. Ф. Лавкрафтом жуткое божество Ктулху прочно вошло в набор мемов эпохи интернета, а сюжеты его мрачных фантазий вот уже много лет используются кинематографистами всего мира. О творчестве Лавкрафта написано немало, но на русском, кажется, столь подробно его мифологию разбирают впервые. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели, специально для «Известий».
Артем Ширкунов
«Мифология Лавкрафта. От Ктулху и космического ужаса до «Некрономикона» и запретных культов»
Москва: МИФ, 2026. — 208 с.
В предисловии к книге Артема Ширкунова об одном из самых оригинальных американских писателей-визионеров, Говарде Филлипсе Лавкрафте, научный редактор Дмитрий Данилов приводит критерии и характерные особенности лавкрафтовской мифологии, называя одним из наиболее фундаментальных «тот факт, что в ней описываются контакты людей со сверхъестественными сущностями огромной и даже всемогущей силы». При этом Данилов считает уместным применить к творчеству Лавкрафта изречение фантаста Артура Кларка: «Любая достаточно развитая наука неотличима от магии». По мнению редактора, во вселенной Лавкрафта, дополненной и развитой его многочисленными последователями (и известной как «Мифы Ктулху»), несмотря на всю фантастичность происходящего, магия «скорее представляет собой некую форму высокоразвитых наук — биологии, химии, физики, неевклидовой геометрии, философии, — чем действительно является сверхъестественной силой».
Тему баланса между научной фантастикой и мрачной поэзией подхватывает Ширкунов, сетуя на то, что нашим переводчикам, при всем уважении к их титаническому труду, далеко не всегда удается этот баланс сохранить, и потому на русском Лавкрафт часто получается сложным для восприятия: «...порой мы имеем поистине неописуемое нечто из огромных словесных конструкций, больше напоминающих научное исследование, а не бодрый экшен-триллер или хоррор». Тем не менее в путеводителе по лавкрафтовской мифологии исследователю удается систематизировать созданный фантазией писателя причудливый мир и разложить по полочкам его основные компоненты. Отталкивается при этом Ширкунов от такой важной локации, как родной город Лавкрафта, Провиденс в Новой Англии. В четвертой главе, «Страх и ненависть в... Провиденсе» вдохновенно описана сумрачная «колыбель Лавкрафта», расположенная, как Рим, на семи холмах и «сохранившая колоритную атмосферу старосветской Новой Англии с запутанными улочками и величественной архитектурой XVIII века. Именно здесь прошли лучшие годы писателя, здесь он черпал вдохновение, город стал эпицентром многих его произведений».
Но в Провиденсе будущий создатель великого и ужасного Ктулху получил и самые серьезные детские травмы, рано потеряв отца, окончившего свои дни в психиатрической клинике (как позже и мать Говарда). Подробно останавливается Ширкунов на влиянии деда, Уиппла Ван Бюрена Филлипса, от которого Лавкрафт унаследовал основной круг своих литературных интересов: «Библиотека деда стала для Лавкрафта обителью знаний и фантазии, где тот впервые столкнулся с мотивами древности, непознанного и мистики, позже воплощенными в его мифологии. <...> Отсутствие отца, строгая и нервная мать, влияние деда с его увлечением стариной и мистикой — все эти факторы сформировали внутренний мир писателя, где действительность переплеталась с древними страхами и вымыслами».
Упоминая в качестве ключевых и самых влиятельных лавкрафтовских текстов «Зов Ктулху», «Случай Чарльза Декстера Варда», «Ужас Данвича», «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» и другие, Ширкунов определяет их философию как «космический ужас», где самым мощным источником страха являются не чудовища и привидения, а сознание ничтожности крошечного человечка перед лицом бескрайнего непостижимого космоса: «Лавкрафт видел Вселенную как равнодушный, холодный хаос, где человек всего лишь пылинка, затерянная среди бесчисленных звезд». Такое мировоззрение сформировалось под влиянием научных открытий начала ХХ века, разрушавших традиционные религиозные и антропоцентричные представления: «Лавкрафт верил, что за гранью человеческого опыта таятся силы, безразличные к нашим страданиям и чаяниям».
Неприятие Лавкрафтом антропоцентризма как краеугольный камень его философии проходит красной нитью через всю книгу и так или иначе высвечивается в рассказе о практически любом из лавкрафтовских сочинений и персонажей, ставших архетипическими для массовой культуры, в том числе самых значимых богов, которые воплощают «не только древние силы, но и фундаментальные принципы космоса, нарушая привычные законы реальности и вызывая у смертных чувство безысходного ужаса»: Великий Ктулху, Ньярлатхотеп, Йог-Сотот, Шуб-Ниггурат и Безумный Азатот. Они абсолютно безразличны к людям, подчеркивает Ширкунов антиантропоцентричную установку Лавкрафта, и «воспринимают человечество лишь как мимолетное явление, неспособное постичь их истинную суть, несмотря на существование многочисленных культов и сект, поклоняющихся им по всему миру». Единственный из древних богов, кто иногда может снизойти до общения с людьми, это трикстер Ньярлатхотеп, который как инструмент высших сил вступает в обманчивые и разрушительные игры с умами и судьбами смертных, передавая им кое-какие знания: «Многие великие умы, по слухам, обретали свои прозрения и вдохновение под воздействием неведомой силы, которую можно связать с Ньярлатхотепом».
Однако человеку, упорно тянущемуся к запретным знаниям, обладание ими ничего хорошего не сулит — это одна из любимых идей Лавкрафта, сосредоточившего основной массив этих знаний в знаменитом «Некрономиконе», фолианте столь внушительном, что некоторые чуть ли не до сих пор считают его реально существующим гримуаром. О нем идет речь в третьей главе «Мифологии Лавкрафта» — «Запретные книги и источники знаний». Вслед за тем Ширкунов переходит к анализу лавкрафтовской географии как важного инструмента нагнетания ужаса.
Помимо использования уже упоминавшегося Провиденса — единственной реальной локации в творчестве Лавкрафта — писатель напридумывал по его образу и подобию множество еще более таинственных городков, которые у него выступают по сути как живые существа, влияющие на психику персонажей: «В основе географии Лавкрафта лежит глубокое уважение к существующим пейзажам Новой Англии, его родного края. Темные леса, болотистые низины, старинные дома с черепичными крышами, тихие портовые городки — все это больше чем просто декорации. Города Аркхем, Данвич, Иннсмут, Кингспорт — вымышленные, но тесно связанные с реальной географией Массачусетса и Род-Айленда». По мнению Ширкунова, эта география тоже самым тесным образом связана с излюбленной Лавкрафтом темой ничтожности и беспомощности человека: «Места действия в его рассказах — это не просто пейзажи, а «эмоциональные ландшафты», отражающие внутренний мир персонажей: страх, неопределенность, ощущение потери контроля и столкновения с безумием».
Но как ни парадоксально, при всей ничтожности человека, именно он порой бывает самым страшным существом, превосходящим в своей отвратительности любого монстра. Об этом говорит эпиграф главы «Существа за гранью понимания», взятый из рассказа «Ужас в музее»: «Человеческое существо в своей порочности всегда страшнее любого нечеловеческого». В этой главе описаны самые причудливые порождения лавкрафтовской фантазии, например аморфные многоклеточные шогготы из повести «Хребты безумия», имеющие вид огромных скоплений вязкой студенистой массы, усеянной множеством перемещающихся глаз, ртов и псевдоподиев.
Все лавкрафтовские монстры, по мнению автора книги, на самом деле олицетворяют какой-то конкретный человеческий страх или сразу несколько страхов. Именно поэтому мифология Лавкрафта пользуется неувядающей популярностью в массовой культуре: «Она позволяет нам заглянуть в бездну, не рискуя погибнуть, и ощутить солидарность в своем малом и уязвимом человеческом существовании перед лицом вечного космоса. Мифы Лавкрафта учат нас не столько бояться тьмы, сколько понимать: иногда в бездне мы находим себя».
