Пока мировые СМИ муссируют слухи о возможном втором раунде переговоров между США и Ираном, стоит задаться более принципиальным вопросом: возможно ли вообще какое-либо долгосрочное и действительно мирное соглашение между Вашингтоном и Тегераном? Для многих наблюдателей это выглядит как пазл, который просто пока не удалось собрать: не сошлись по условиям, не договорились по «красным линиям», не нашли формулу. Но проблема глубже.
Долгосрочной сделки между США и Ираном, скорее всего, не будет не потому, что стороны упрямы или плохо торгуются. Для Америки Иран — это объект давления и принуждения, а для Ирана конфликт с Западом давно стал вопросом исторического достоинства, суверенитета и цивилизационного выживания.
Эту логику заметили задолго до нынешнего кризиса. Выдающийся левый мыслитель Иммануил Валлерстайн еще в конце 1980-х предупреждал, что старый миропорядок будет расшатываться тремя ответами Глобального Юга: «выбором Хомейни» (Рухолла Хомейни — лидер исламской революции в Иране 1979-го. — Ред.), «выбором Саддама Хусейна» и массовой миграцией с Юга на Север.
Социолог и политолог Самюэл Хантингтон в 1993 году предупреждал, что после холодной войны главные конфликты будут проходить уже не только между государствами, а по цивилизационным линиям разлома. При этом показательно, что сам Дональд Трамп, угрожая «гибелью целой цивилизации», фактически признал Иран именно цивилизацией, а не просто очередным «государством-изгоем».
А Фрэнсис Фукуяма, прославившийся тезисом о «конце истории», довольно быстро сместил акцент к другой мысли: в политике решают не только институты и рынок, но и культура, политические привычки и историческая память.
Для Валлерстайна «выбор Хомейни» — это не просто вспышка религиозного фанатизма, как любил объяснять Запад, а радикальный отказ жить по правилам западноцентричного мира. С военным вызовом («выбор Саддама Хусейна») Запад еще умеет работать — врага можно бомбить, сдерживать, изматывать санкциями и превосходством в оружии. С миграцией тоже пытаются бороться — через границы, законы, полицию, депортации.
Но вызов Ирана самый сложный: он лежит в культурно-цивилизационной плоскости. Иран опасен тем, что упирается не только в государство, армию или элиту, а в целое общество, в его веру, историческую память и представление о справедливости. А такое нельзя просто уничтожить ударами с воздуха или сломать одной удачной сделкой.
Отсюда и слабость трамповской логики. Для него «сделка» — почти священное слово. Он думает, что любой конфликт можно свести к обмену неравноценными уступками. В колониальной истории Запада это прекрасно работало: европейские державы буквально покупали суверенитет за пустые обещания и выменивали себе рабов на красивые стекляшки. Отсюда и легенда о покупке острова Манхэттен «за бусы». Иран — не тот случай, когда стратегическую капитуляцию можно купить частичным снятием санкций и красивой церемонией подписания.
Об этом же говорил пресловутый автор либерального «конца истории» Фрэнсис Фукуяма. Уже в середине 1990-х он сам довольно быстро пришел к более трезвому выводу. Фукуяма подчеркивал значение культуры как фундаментального фактора в политическом процессе и позднее критиковал американскую внешнюю политику за то, что она недооценила сложность построения устойчивой демократии извне. Иными словами, желание жить в современном мире еще не означает желания жить именно по западным правилам. Можно пользоваться технологиями, торговать на мировых рынках, строить ракеты и университеты — и при этом не считать Вашингтон моральным центром вселенной. Для Ирана это как раз принципиально.
С этими концепциями можно спорить, но в одном они все оказались точны: там, где Запад видит нарушение «правил», его оппоненты часто видят навязывание чужой нормы под видом универсальной. Именно поэтому в Иране американское давление воспринимается не как обычный торг, а как попытка заставить страну отказаться от собственной исторической субъектности. А на такое цивилизации идут крайне редко.
Так что США будет очень сложно найти правильную формулу соглашения. Проблема в том, что они по-прежнему смотрят на Иран как на упрямого нарушителя, агрессивного «варвара», которого надо либо дожать, либо купить. Поэтому временные паузы, обмены, посредничество, даже очередной раунд переговоров еще возможны. Но большая и долгая сделка, которая сняла бы сам конфликт, маловероятна. Слишком многое упирается не в центрифуги по обогащению урана, а в культуру, память и представление о справедливом мировом порядке. А такие споры не закрываются одним рукопожатием перед камерами.
Автор — политолог, преподаватель НИУ ВШЭ
Позиция редакции может не совпадать с мнением автора
