«Этот театр сам выбирает себе лидеров»
Восемнадцать сезонов в роли Щелкунчика — такой впечатляющий рубеж был в карьере Николая Цискаридзе, бывшего премьера Большого театра, а ныне ректора Академии Русского балета имени Вагановой. В эксклюзивном интервью «Известиям» к юбилею ГАБТ он рассказал, почему однажды попытался уйти из Большого и кто убедил его остаться, поразмышлял о «гении места», выбравшего его из целого поколения талантливых людей, и сравнил московскую сцену с петербургской.
«Моя фамилия символизирует мою профессию и место, которому я служу»
— Большому театру — 250 лет, из них примерно одна десятая — Ваша с ним совместная история. С чего она началась? Что помните о том моменте, когда впервые вышли на эту сцену?
— Как любой ребенок, я был просто влюблен в эту красоту и в тех людей, которые здесь творили. Потому что это величайший театр во всех смыслах этого слова. Когда я это говорю, я имею в виду и певцов, и артистов балета, и музыкантов. Конечно, и тогда он таким был, это было — созвездие. Я вышел на сцену еще ребенком и, разумеется, был очень очарован всем этим. Мне никогда никуда отсюда не хотелось.
Когда я заканчивал школу, разваливалась страна. Естественно, у меня сразу появились приглашения уехать. Но мой детский мозг был сформирован таким образом, что искусство связывалось только с этим театром. Поэтому, несмотря на то что меня приглашали в другие театры сразу на ведущее положение, а здесь я попадал в кордебалет, я говорил: «Нет, я пойду в кордебалет, но в Большой. Кроме этого, я ничего нигде не хочу.»
Когда я стал здесь служить, то понял, что у этого театра есть гений места. И он выбирает себе лидеров. Вокруг меня было огромное количество способных, хороших людей. Молодых, дерзких. и так далее. Но так получилось, что я работал с самыми великими людьми, которые не обращали внимания на тех способных людей, а уделяли время мне.
Николай Цискаридзе и Нина Капцова в одноактной пьесе Эжена Ионеско на музыку Жоржа Делерю «Урок», Мариинский театр Санкт-Петербурга
Моя творческая жизнь стала очень богатой, у меня было огромное количество ролей. В итоге моя фамилия символизирует и мою профессию, и место, которому я служу. Так повезло только мне, и я безумно этому счастлив.
— Неужели ни разу не возникало соблазна уйти?
— Был когда-то, очень давно. В начале 2000-х. Меня так допекли в родном театре, что я пришел к Гергиеву, который тогда руководил исключительно Мариинским театром, с заявлением о том, чтобы перейти. И он мне сказал: «Коля, зачем? Ты же и так у нас все время танцуешь, мы тебя регулярно приглашаем. Но при упоминании твоей фамилии у всех в сознании сразу возникают восемь колонн и квадрига. Запомни это. Мало кому так повезло.»
Мне было тогда всего около 30 лет. Помню, когда я услышал эти слова, то понял, какое это счастье, что сам гений театра выбрал тебя лидером поколения. Вы можете представить, какое в истории Большого театра огромное количество людей, которые, к сожалению, просто в нем числились, несмотря на то что они тоже пели, танцевали, выходили на сцену. И очень немного имен, которые ты называешь — и сразу вспоминаются их роли и ты понимаешь, в какую эпоху это происходило.
Большой театр — это мой дом. Все равно, захожу я туда или нет. Даже так: для меня Большой театр во многом — это я. Туда приходят люди, которым можно назвать мою фамилию — и они сразу скажут имя. Это счастье. Это повезло очень.
— Вы действительно сыграли огромное количество ролей. Какой из образов стал символом вашего личного Большого театра?
— Я не могу назвать какой-то один конкретный образ символом, но, конечно, Щелкунчик в моем исполнении и я сам очень связаны. Я родился 31 декабря и на протяжении восемнадцати сезонов был основным исполнителем этого спектакля. В постановке Юрия Григоровича 1966 года станцевал эту роль наибольшее число раз за всю историю. Забавно, когда сейчас ко мне подходят взрослые люди и говорят: «Мама приводила нас на ваш спектакль, мне было пять лет». Тогда нас было всего два основных исполнителя — Юрий Клевцов и я, и танцевали мы практически без остановки.
31 декабря в Большом театре всегда был особенным днем. В 90-е годы публика на обычные спектакли приходила в чем могла, но на Новый год собирался весь дипломатический корпус, члены правительства. Пока была жива Раиса Максимовна, Михаил Сергеевич Горбачев всегда сидел в ложе со всей семьей. И они всегда присылали мне подарки. Спектакль заканчивался тем, что весь зал скандировал: «С днем рождения!» Это было потрясающе. Остальные роли я тоже очень люблю, танцевал я действительно много.
«Там, где в Мариинском театре сцена заканчивается, в Большом мы только добегаем до центра»
— Сейчас вы возглавляете Академию Вагановой. Чему московская школа могла бы поучиться у питерской и наоборот?
— Ничему абсолютно. Это просто города с разным темпоритмом и климатом, что диктует свой ритм существования. Плюс размер сцены: здание Большого театра в два раза больше Мариинского. Это диктует иной уровень жеста и энергетического посыла — тебе нужно покрыть гораздо больше пространства.
Галина Сергеевна Уланова рассказывала, как после переезда в Москву в 1944 году она переделывала все свои роли. Пространство диктовало всё: другой грим, другой размах жеста. Там, где в Мариинском театре сцена уже заканчивается, в Большом мы только добегаем до центра. Танцевать в Большом театре сложнее всего, это требует в два раза больше сил.
Народная артистка СССР балерина Галина Сергеевна Уланова
— Вы упомянули Галину Уланову. Какое влияние оказали на вас те мэтры, с которыми вам довелось работать?
— Они оказали на меня гигантское влияние не только как на артиста, но и как на человека. Эти люди меня вырастили, они сформировали мой мир. Мы говорили о литературе, о театре; мне прививали понимание того, что хорошо и что плохо. К сожалению, сейчас таких великих личностей почти не осталось, поэтому и само искусство выглядит иначе.
Помню, как мы с Галиной Сергеевной готовили партию в «Баядерке». Всё было замечательно, костюмы сшиты, завтра спектакль. Она приходит и говорит: «Коля, я подумала — пока рано. Вам надо подождать». И сняла меня со спектакля на целый год. Она понимала, что нужно дозреть. У меня не было ни обиды, ни протеста — если Уланова сказала «ждать», значит, надо ждать. И когда через год я вышел в этой роли, это был триумф. На протяжении многих лет я оставался одним из главных исполнителей в этом спектакле. Очень важно, когда тебя формируют такие личности.
